Сорок третий год мы с мамой встретили в деревне Остапово на Волге, недалеко от Горького (теперь Нижний Новгород). Там жила моя бабушка Варвара, которая была эвакуирована из Москвы ещё раньше. Она жила со всеми моими тётками и двоюродными братьями в одной большой комнате деревенской избы, которую отдала им «на время войны» одинокая старушка, местная жительница. Когда садились за стол, нас было двенадцать человек: пять взрослых женщин и семеро ребят, среди которых была и я – маленькая, очень тихая девочка среди мальчишек. Мужья были на фронте, в том числе и мой отец. За год до этого (мы тогда были в Орске на Урале) мама получила извещение, что отец погиб «смертью храбрых» в боях за Родину, но мама не верила, она ждала – она всё время раскладывала карты и говорила, что отец жив. И вот однажды, в конце лета, где-то в августе, вечерком, когда все обитатели деревни выходят на завалинку пообсуждать последние новости от Левитана, вдруг по деревне пошёл крик: «Везут! Везут!..» – кричали мальчишки. Вскоре показалась телега, запряжённая худой лошадёнкой. Бабы побежали навстречу, да как заголосили:
– Ой, раненого везут, бабоньки!
Мои братья тоже побежали к телеге, а бабушка Варвара и говорит моей матери: «Ой, Нюрка, не твоего ли везут?». Да как в воду смотрела! Побежала мама навстречу, а телега уже подъезжала к нашему дому. Мужик сошёл с телеги и говорит: «Где тут Колпащиковы?». Мама кинулась к нему, да как заплачет: «Ой, Витюша, милый ты мой!..».
На телеге, в соломе лежал мой отец – «тяжелораненый и контуженный солдат, демобилизованный по причине ранения». Так прочитал в бумаге сопровождающий. И уехал. А бабы понесли отца на руках в избу, идти он не мог, и все вместе, как смогли, закинули его на печь. Там мой отец целый год и прожил, не слезая: там он ел и пил, и всё остальное. Бабушка Варвара отпаивала его травами разными – лечила раны, а мои младшие братья были у бабушки в помощниках: носили и приносили отцу еду да снадобья всякие; а ещё слушали его рассказы о войне. Через год отцу стало лучше – он смог уже слезть с печки и стал ходить, правда, с палками вместо костылей, а ещё через некоторое время палка была уже одна. Он помогал бабушке по хозяйству (мои тётки и мама работали на полях за продуктовый паёк, который выдавали в столовой района), ходил с ведром за водой. А однажды вечером, за ужином, вдруг говорит: «Нечего мне сидеть на шее у баб! Повалял дурака, и хватит – пойду работать».
И на следующий день утром куда-то ушёл. Вернулся поздно и сказал маме: «Мы уезжаем, я получил направление на работу». Ох, ты, Господи! И куда бы вы думали, читатели мои!? К немцам!
Отец так и сказал: «Едем к немцам на работу». Оказывается, он ездил в район к начальству, там его и определили. Он долго не говорил, куда именно мы едем. Бабушка так и ахнула! Мама – в ужасе! К каким немцам? А отец всех успокаивает и говорит, что там нам будет хорошо.
Я была ребёнком и не знала жизни. Для меня, как и для всех вокруг, немцы были врагами, фашистами – других немцев мы не знали. Тогда я была тихой, мечтательной девочкой, игравшей с довоенной красивой куклой и любившей танцевать – мечтала быть балериной, и вдруг…
Мы отправляемся к немцам, сами, доб-ровольно едем умирать. Так я думала, так думала мама и все, кто был с нами. Но папа всех успокаивал: он говорил, что пока не может сказать, куда именно мы едем, но нам там будет «хорошо». И вот настал день отъезда. Бабушка нас перекрестила, принесла и отдала маме иконку; сели-посидели на дорожку и пошли… Пешком до района с небольшими узлами, в которых было только необходимое.
Добирались мы до немцев пароходом по Волге. Стояла поздняя осень, уже были первые заморозки, и навигация закрывалась. Наш пароход, наверное, был последним – на воде стояли туманы. Через некоторое время пароход причалил к пристани, на которой висела большая вывеска: «Город Маркс Саратовской области». Людей на берегу не было, бегала какая-то бездомная грязная собака, и я помню первое своё «историческое» изречение, которое я произнесла на «немецкой» земле: «Ой, мама! Смотри! Немецкая собачка!».
А потом началась наша жизнь на новом месте. Здесь я хочу сделать маленькое отступление от темы: дело в том, что мой отец – профессиональный музыкант. Он был пианистом, и его прислали на работу в тюрьму! Да, ни больше ни меньше! Мы с мамой удивлялись так же, как и вы сейчас, уважаемые читатели, когда узнали об этом. Какая тюрьма? Зачем в тюрьме пианисты? Оказывается, это был какой-то лагерь, колония усиленного режима (может быть, даже один из тех Гулагов, которые мы знаем теперь по Солженицыну), и там была так называемая художественная самодеятельность. Теперь, будучи взрослой, я, конечно, не удивляюсь этому – мы так много теперь об этом знаем! Вспомните фильм Шукшина «Калина красная». Помните, там хор пел? Так вот, мой отец стал ходить туда на работу как вольнонаёмный. Приходя домой, он рассказывал, что играл на рояле с четырнадцатью клавишами, а все заключённые пели хором. Иногда он не приходил по нескольку дней – в это время, по его рассказам, он лежал в лазарете или в больнице (не знаю, как точнее это назвать). Его там лечили от телесных повреждений, которые нанесли ему заключённые. Я помню случай, когда ему в подушку, на которой он сидел за роялем, кто-то воткнул несколько иголок. После операции отцу стали выдавать паёк.
Я теперь думаю – «за вредность»: раз в месяц привозили два мешка туго замёрзших, тёмно-зелёных листьев капусты. Нет, не самой капусты, а именно
листьев. Но эти капустные листья спасли от голода не только нас. Один мешок мы отдавали нашим соседям: с нами в одном доме, через стенку, жила какая-то Роза и её шестеро детей. Еврейка или цыганка – она всегда была с чёрными распущенными волосами и всегда ругалась, из-за стены были вечные скандалы…
Теперь самое время рассказать вам, уважаемые читатели, куда мы приехали. Или, вернее, про то, что мы увидели, когда приехали в этот брошенный город. Начну с того, что в Марксе до войны жили российские немцы, те самые переселенцы из Германии. Город был буквально пуст. Я была ребёнком и не могу точно сказать, сколько оставалось там русских после выселения немцев. Я только помню, что на улицах всегда было мало народа. Люди сидели по домам с занавешенными окнами. Город напоминал Чернобыль: двери и окна брошенных домов были раскрыты, распахнуты, во многих домах стояла мебель, вещи… По улицам бегали бездом-ные, несчастные кошки и собаки (пока их ещё не съели), во дворах валялись подох-шие животные…
Но самое главное и ужасное – запах! В городе нечем было дышать. Стоял жуткий запах горелых валенок, шерсти и ещё Бог знает чего, найденного на помойках. Стояла очень морозная зима, и топить было нечем. В городе не было дров. Люди бродили по пустырям, по свалкам и собирали всё, что попадётся под руку. А потом стали разбирать на дрова и сами «немецкие» дома. Ещё вечером дом стоял, глядишь, а наутро его как ветром снесло! Люди ходили на кладбище, залезали в развалившиеся старые склепы и собирали отвалившиеся от гробов доски. Когда мы с мамой впервые пришли на такое кладбище (нас привела туда та самая Роза), мы были потрясены увиденным. Я запомнила это на всю жизнь: многие могилы были разрыты, гробов уже не было, а то, что оставалось, валялось, засыпанное снегом. Не было крестов, не оставалось ничего из того, что могло бы гореть. С тех пор я никогда не боялась кладбищ, как многие из детей в моём возрасте.
Мы жили в немецком доме с круглой печкой, в которой был большой чугунный котёл, и не знали, что с ним делать – то ли еду варить, то ли воду греть для тепла. Мы с мамой ходили по помойкам, по свалкам, по дворам – собирали в мешки мусор для печки. Попадалось иногда что-то интересное, с моей детской точки зрения: например, я находила черепки старой разбитой посуды с «золотыми» картинками, а однажды в одном из дворов, в старом заваленном колодце, мама нашла огромную картонную коробку. На ней была надпись не по-русски, и что-то красиво нарисовано. Мама открыла и ахнула! Коробка оказалась доверху набита старыми почерневшими монетами. Отнесли домой. Отец спросил, не видел ли кто-нибудь нас? А потом тихо сказал: надо сдать «начальству», а то беды не оберёшься, кто-нибудь донесёт, и конец… Так и отнёс, не зная, что в коробке – золото или серебро. Вот так мы прозимовали, дожидаясь конца войны.
Были и праздники: по воскресеньям на главную площадь города вывозили на двухколёсной повозке большую цистерну, из которой вместо кваса лился кисель. Это были настоящие кисельные «берега»: люди приходили со стаканами, с бидонами и покупали этот розовый вкусный кисель. Больше я никогда за всю свою жизнь не видела такого! А ещё в городе была школа «номер пять», в которой я закончила два класса и получила Похвальную грамоту за «примерное поведение», с портретами Ленина и Сталина по углам. А потом пришёл и самый памятный день… Рано утром 9 мая 1945 года мы услышали на улице какой-то совершенно нечеловеческий крик и страшный шум: кричали люди, вопили, матерно ругались, и всё это перемешивалось с голосом Левитана из чёрных тарелок репродукторов. Мы выглянули в окно и ахнули – полно народа! И откуда взялось столько?! Соседка Роза тарабанила кулаками в стенку: «Эй, вы, артисты! Вставайте! Война кончилась!..». Мы выскочили на улицу и стали такими же «сумасшедшими», которые были вокруг нас. Все целовались, обнимались с незнакомыми людьми, плакали… Женщины падали на землю и рыдали в свои подолы.
Я видела, как одна старушка обняла свою корову, целовала её изо всех сил и всё причитала: «Машка ты моя! Машка!.. Война кончилась! Не успела съесть я тебя, дура такая!..».
Такое не забывается. Всё врезалось в память на всю жизнь – каждое слово, каждая встреча.
В конце своего письма хочу поблагодарить всех читателей, которые меня прочитали, а редактора за то, что напечатал моё письмо. Спасибо всем за внимание, а мне на душе легче: поделилась прошлым, как заново пережила.
Елизавета ОГОНЬКОВА, газета «Воложка» №3 от 13 января 2013 года
_
